«Все еще в старом свете»

«De omnibus dubitandum», - говорили древние, иначе - сомневайся во всем! Искренне жаль, что в целом не лишенный интереса материал г–на Льва Минца содержит пассаж in abstracto: «…А у горско-еврейского писателя Амалдана Кукуллу (это несомненный псевдоним) маму звали Анна Никитична, тётя Шура. Если вы когда-нибудь встречали ашкеназийку с таким именем-отчеством, сообщите, пожа­луйста, в редакцию. Это станет ценным филологическим открытием».

Из всего фрагмента правда только в том, что Амалдан Кукуллу псевдоним известного горско-еврейского поэта, сказочника, энциклопедически образованного человека Кукулиева Амала Даниловича (03.01.1935 - 25.05.2000). Амалдан Кукуллу родился в г. Хасавюрт, Дагестан и оставил нам письменные воспоминания о своем военном детстве, о маме - Шурке зен Донил (по паспорту Александры Николаевны Шубаевой), которую часто называл «кладовой джугурского фольклора».

«Причудливые, страшные, неожиданные в действиях и поступках героев, а к концу всегда торжественные, радостные, справедливые сказки; тяжелые, горестные военные годы и мое тревожное, голодное детство — воедино слились в моей памяти. Вспоминаются простуженные морозами и ветрами длинные зимние тоскливые вечера или — не менее тоскливая, нудная и черная, набухшая как и сама земля и стволы деревьев в нашем саду — осень. А во всем этом как тепло, успокоение, надежда и вера во что-то лучшее, светлое, яркое, вспоминается старик рыжебородый, коренастый, придавленный большущей лохматой папахой, под которой, как он любил шутить — рождаются и живут множества забавных историй, «овсунего» — сказки. Звали этого чудного старика Маштанай. Он был в те военные годы каждодневным гостем нашей низкой, присевшей на корточки сакли (мне почему-то казалось тогда, что все дома, ушедшие по самые наличники окон в землю, сидят на корточках, а высокие с чердаками — стоят во весь рост), к которой тянулась протоптанная им одним тропинка от его, тоже сидевшей на корточках, сакли. Бывало, выйдет дедушка Маштанай за порог своего жилища и прямиком, не встречая на всем пути никаких преград, через рожденный горем и бесхозяйственностью пустырь, заспешит к нам. Вижу, как он входит с холода, берет в себя дорогое, нелегко добытое моей матерью, тепло и, сев на тахту, ближе к печке, лукавя пепельными глазами, скажет мне: «А ну, отцовский сын, достань из моей папахи сказку!» Мне было странно и непонятно, как же под папахой рождаются и живут сказки: ведь я их никогда не мог достать, как бы усердно не искал. Но всегда делал это с огромным желанием, часто выворачивал папаху наизнанку, встряхивал ее, но никаких сказок найти не мог. Тогда дедушка Маштанай смеялся, правда — кратко, ущемлено, а не так, как мы с отцом моим раньше, до войны, когда он был со мной, — и, поглаживая свою зеркальную лысину, говорил: «О, отцовский сын, сказка уже здесь, под этой лысиной. Садись и слушай!»

Я влезал на печку, сажал рядом сестренку и старик начинал рассказывать про смелых дядек, которые сражались со злыми и страшными Дэвами и Аждага, Гари-Неме и Азраилами. Подчас дяденькам этим очень трудно приходилось — злые Дэвы или Аждага всякими хитростями, уловками, жестокостями старались убить героя. Но у них ничего не выходило — дяденьки побеждали врагов своих, так как эти «дяденьки» были добрыми, справедливыми и всегда стояли за народ. В такие минуты я радовался и кричал: «Ура! Наши победили!» Под нашими я имел ввиду смелых, бесстрашных богатырей. Мне казалось, что богатыри эти — это мой отец и отцы соседских девочек и мальчиков.

В сказках почти всегда богатыри возвращались домой с победой. Верил я, что и мой отец и другие отцы также вернутся домой с победой и в орденах и «сорок дней и ночей будет пир в каждом доме» в честь победы.

Так детство мое, омраченное и прерванное войной, уходило в мир сказки, в мир древний и таинственный, о котором рассказывал до глубокой ночи дедушка Маштанай. Много сказок приходилось слышать мне и из уст моей матери. Вспоминаются опять же военные годы: мать стирает грязное в кровяных и гнойных пятнах казенное белье, которое приносила из военного госпиталя в огромном мешке и, чтобы я не баловался, не бегал по комнате, словом, не мешал ей «работать — денежки зарабатывать» — рассказывает сказки. А время шло, тянулось, а мать все стирала да сказки сказывала. До тех пор сказывала, пока я не уходил из мира слышимого в мир сновидений, где все видишь, слышишь, участвуешь сам и понимаешь, что на свете есть хорошие и плохие люди... Ведь вправду говорится: горе сближает, объединяет людей, делает их чуткими друг к другу, раскрывает двери домов, убирает ограды, которые все своим присутствием делят на «твое» и «мое».

Таким горем для всех нас была война — страшная, большая, которая отняла у меня и у таких же, как я, малышей, брата, дядю, отца и сделала жизнь нашу мрачной, безрадостной, убила в нас детство, веселое, радостное и звонкое, как утро, как весна, как цветы. Помнится мне, как весело было с отцом. Он всегда играл со мной в разные веселые, смешные игры, потчевал конфетами, шоколадками в красочных фантиках, клеил мне бумажных змеев с хлопушками и затем запускал их под самое «седьмое небо» — (э ховтими табагай асму) — на радость и трепет не только мне, но и соседским ребятам; или же мастерил из дерева кораблики и отпускал их в шумный, искрящийся весенний поток на улице. Иногда мы играли с отцом в войну. В таких случаях я прятался под койкой, а отец пристраивался за комодом и тут начиналась «перестрелка» из игрушечных пистолетов и автоматов. «Пух!» — кричал я, целясь в отца. «Пах!» — отвечал он мне... И мы оба много, до самой глубины души, смеялись, а мама бранила нас, сердясь за то, что все в доме «вверх дном перевернули». Но мы знали, что она совсем не сердится на нас и продолжали игру в войну, и нам по-прежнему было весело и здорово!

Вскоре, вдруг, неожиданно отца в доме не стало. Он уехал с «дяденьками» в вагоне, вагонов было много, и были они совсем не игрушечные, как у меня дома, а настоящие, большие. Их никто не толкал и никто не тянул за веревочку: они катились сами друг за дружкой, словно держась за руки, как маленькие дети из детского садика.

Вагоны эти шумно и грозно увозили от нас наших пап и папы махали шапками, кричали громко, тревожно. Среди других пап я увидел своего отца. Он также махал шапкой и кричал: «Смотри за детьми! За детьми смотри!» А мать плакала во всю и слезы ее текли, падали на «ляльку» — крохотную сестренку мою, которую она держала на руках, теперь уже покойницу. «Ладно! Ладно! Не беспокойся!.. За собой смотри!» — кричала мать в слезах и бежала вслед уходящему составу. Но отец не слышал ее слов. Он удалялся от нас, делался маленьким, крошечным и вскоре совсем исчез.

Только дома, немного успокоившись, осознав правильно все случившееся, мать вскинула свои худенькие, хрупкие плечи, словно готовя их для предстоящей тяжелой, непосильной для женщины, ноши и сказала спокойно, стараясь быть веселой: «Папа наш приедет, вернется, потому что я, и ты, и сестренка твоя хотим этого... А пока наш папа будет на войне... Помнишь, как ты с отцом в войну играл? Только теперь он уехал далеко, на большую войну, биться с врагами». Мать старалась не плакать, а я заплакал, надолго забившись в угол: мне было обидно за отца, — ведь он расхотел играть со мной в войну, потому что я маленький и надоел ему. «Вот почему он уехал играть в войну с другими дяденьками», — думал я.

Но дни шли, уходили, унося все дальше и дальше мою разлуку с отцом. Дни эти были пришибленные, неразговорчивые, мрачные, как и сами люди в ту пору. Мать свою я видел только по вечерам. Утром, когда я просыпался, ее уже не было дома: она уходила на работу незаметно, без шума, словно на крылышках. Поешь, бывало, оставленную на столе кукурузную кашу, макухи погрызешь, кое-как накормишь этой кашей вечно плачущую сестренку, а затем посадишь на подоконник ее да и сам взберешься и останешься сидеть до прихода пугающей темноты в страхе и с дрожью в теле, затаив дыхание, пока мать не вернется и не озарит собой и керосиновой лампой саклю. Так было до тех пор, пока к нам не приехал из другого города двоюродный дедушка (по отцу) Шиколай с женой. Дедушка любил играть на комузе1 и сочинять «ёрламаго» — частушки, а я любил молчать и слушать. Вскоре в наш дом в гости к моему двоюродному дедушке Шиколаю стал все чаще и чаще ходить сосед – дедушка Маштанай.

Большим мастером на «сочинительство» в военные и послевоенные годы среди горских евреев города Хасавюрта считался Яшке Шубаев «овчи» — «охотник» — брат моей матери, урож­денной Шубаевой, т.е. — кожевники и портные по пошиву шуб, откуда и пошла фамилия рода Шубаевых.

Много лет минуло с тех пор. С войны заросшим, уставшим и раненым вернулся отец, но вернулся с победой, как все богатыри в сказках. Я окончил университет, познал многое в различных науках, полюбил высокую поэзию, стал понимать философское значение слов «добро» и «зло», которые в детстве подразумевал под «хорошим» и «плохим». А сказки детства, что незримым грузом ушли в меня и притаились там до поры до времени, я всегда носил с собой, ценнейшим грузом. Они жили во мне, беспокоили и будоражили мое воображение и влекли в иные, сказочные миры, чтобы лучше понять, осмыслить прошлое, настоящее, будущее, испытать на себе доброе и злое, рождаемое людьми здесь, рядом, в нашем мире. Да, за эти открытия полюбил я сказки, и в целом — народное творчество, где отражены все стороны жизни без лжи и фальши, и отраженное выдержано веками, эпохами — и теперь навсегда связал свою жизнь с нестареющим, вечно молодым и жизненно мудрым фольклором».

Увы, г-н Минц, ценного филологического открытия в данном случае не последует, напротив, полный конфуз. Или, как говорят джугурго, – что не совсем одно и тоже с ашкеназим: «На хромого осла должен быть слепой покупатель».

Публикацию по воспоминаниям Амалдана Кукуллу и комментарии
подготовил Леонид Гутцайт

Примечание

1 Комуз — национальный музыкальный инструмент типа балалайки