Макаренко Вадим Владимирович

На дежурный вопрос, чем занимаюсь, отвечаю: "Стал писателем". Что не совсем верно, поскольку пишу не прозу, а историю и занимаюсь геополитикой. Некоторым может показаться, что нельзя заниматься геополитикой, сидя дома. Собственно говоря, именно из книги по геополитике "Кто союзники России?", вышедшей в 2000 году, родилась и моя следующая книга "Откуда пошла Русь? Новая география древнего мира".

Разбирая парадоксы геополитического мышления российских политиков, сформулировал проблему, с которой, как мне кажется, до сих пор не может справиться Россия: противоречие между локальной ментальностью и безмерной территорией, которая в эту ментальность никак не укладывается. Другой особенностью русской и даже российской ментальности я назвал "ветхозаветность", такую черту, которая свойственна дохристианскому религиозному сознанию. Это стремление к Правде, вера в высшую справедливость – в Закон, и явное недоверие к евангелическому христианству с его идеей благодати. Основная парадигма русской и российской ментальности заключена в словах "Бог в Правде". Осталось только найти эту правду, а для меня попытаться понять, откуда такая идеология, откуда такой народ, здесь - среди евразийских просторов, которые столь не похожи на условия его изначального формирования, задавшие ему его неизменяемую ментальность.

Откуда пошла Русь? Этот вопрос стоял до меня, стоит сейчас и, несмотря на то, что я уверен, что какую-то часть русского исторического кода мне удалось понять и найти ключ к разгадке этой "русской ветхозаветности", вопрос останется и после меня, хотя бы потому, что каждый русский будет искать свою правду.

Но случайно жизнь подготовила меня к поиску ответа на вопрос "откуда?".

Когда я в 1977 году закончил с отличием Восточный факультет Военного института иностранных языков, то за излишнюю проницательность и догадливость попал не в  какую-нибудь хорошую контору в Москве, а был отправлен в распоряжение командующего Дальневосточным военным округом. В принципе это не было крушением надежд, поскольку, как шутили выпускники ВИИЯ, наша подготовка позволяла выполнять все роли от старшего на машине с песком до помощника министра обороны и выше. Я начал службу с помощника начальника командного пункта в части радио- и радиотехнической разведки на Сахалине.

Что такое разведка узнал, прибыв в часть, на командный пункт, где и научился тому, чем занят сейчас, – "идентификации объектов". Для обычного уха звучит ужасно. Но все просто, если человек пару раз выезжал за рубеж. "Идентификэйшн кард" - паспорт. Документ, говорящий, кто ты. Конечно, тогда никто не использовал это понятие, просто нужно было привязать тот или иной позывной, проявившийся в работе в радиосети, к тому или иному штабу. Я еще не понимал, что не просто служу, а осваиваю основу ремесла историка – учусь идентифицировать объекты ("штабы" – это цари и их столицы, "районы учений" – это поля важнейших битв, "места дислокации войск" – это границы держав, "многократные пеленгования цели" - сопоставление многочисленных свидетельств, "вскрытие кодов и шифров" - понимание того, что скрыли или пытались скрыть комментаторы или прямые фальсификаторы, "проверка сведений из разных источников" - перекрестное изучение источников и т.д.). Термин идентификация объектов, которым я сейчас пользуюсь, усвоил тогда же от одного начальника КП, который случайно попал к нам из Москвы.

Тогда на Сахалине служба казалась мне слишком рутинной, слишком простой, слова "аналитик" никто в обиходе не использовал. Наш шеф (ему было лет 35!) по оперативной работе Геннадий Тимофеевич Степашкин называл нас не иначе как "профессора": "Что надумали профессора?". Обращение воспринималось, как признак доброго отношения начальства. Мы выявляли новые объекты, идентифицировали их ("привязывали"), они периодически меняли позывные, по крайней мере, в ходе учений, мы занимались этим снова и так ежедневно пять лет службы на Сахалине. Я читал, сопоставлял, сравнивал, систематизировал, по букве догадываясь, что происходит от меня за сотни километров. Этим можно заниматься всю жизнь, но для меня это казалось игрой, которая не могла удовлетворить. Я начал писать диссертацию.

В начале написал работу, где анализировал пути развития третьего мира. С этой рукописью, где рассматривались концепции в основном советских авторов, обратился к Нодару Симония, чью работу тоже не пощадил. К счастью для меня, Нодар Александрович не обиделся, по крайней мере, не сильно на мою "простоту", и даже ответил, правда, по телефону, что в работе есть некоторые мысли, но они настолько сильно перекрываются другими местами, что… В общем надо работать.

Ответ меня не смутил. За год я переработал диссертацию в более солидный труд, что ни много, ни мало назывался "Некоторые закономерности современной стадии развития капитализма" с чем и приехал в Москву. Времени было много, поскольку отпуск я сдвоил. Направился в Институт всемирной истории к М.А. Баргу, чьи работы по формационному развитию мне нравились. Михаил Абрамович оказался где-то в Будапеште на конгрессе, поэтому, оставив для него экземпляр, позвонил Нодару Александровичу, который заведовал отделом проблем всемирно-исторического процесса в Институте востоковедения АН СССР (ИВАН). Получил лаконичный ответ: "Приходите". Беседа была недолгой, Нодар Александрович сказал, что теоретическими вопросами занимается Лев Игоревич Рейснер, к кому и следует обратиться, дал телефон. Я позвонил, и мы наметили встречу.

 Знакомство состоялось в первой половине дня на московской квартире, на кухне за чаем, где я и рассказал о своих открытиях. Через час-полтора Лев Игоревич согласился поработать со мною, но обозначил, что тему придется изменить, и, поскольку я японист, то лучше, чтобы она была как-то связана с Японией. Дня через три я предложил новую тему и план "Общее и особенное в генезисе японского капитализма". Так утвердили, и началась работа: я ксерокопировал какие-то материалы, много читал. Тема-то была сформулирована как модельная (успешный завершенный процесс) для того, чтобы иметь возможность сравнить его с процессами на предшествовавшей стадии (Англия, Франция) и на последующей стадии (страны третьего мира), а я кроме базовой подготовки плюс японский и английский языки остальным материалом не владел. Все пришлось изучать с нуля.

Через какое-то время, когда я продолжал отпуск в Волгограде у родителей жены, позвонил Баргу. Оказалось, он прочел рукопись и сформулировал мнение: "Это хорошо", - а затем спросил, кто я по образованию, историк или экономист? Ответ - референт-переводчик. Я тогда еще не знал, что в этом мой шанс, ведь то, что я делал, это всего-навсего адекватный перевод, т.е. то, чему меня пять лет учили в ВИИЯ - культуре перевода чужого текста. Мы договорились встретиться, я приехал в Москву, рассказал, что уже начал с Рейснером, это его немного расстроило, было видно, что он готов поработать со мной. Но хорошие отношения сохранились. Кроме слов поддержки, он при первой встрече дал мне совет: "Послушайте Михаила Абрамовича, оставьте благоглупости советских авторов на их совести и займитесь западными авторами". Когда же Барг узнал, что я служу на Сахалине, спросил, а там есть литература? Мы потом не часто, но встречались; он дал отзыв на мою диссертацию и, хотя скупо, но вполне определенно давал понять, что ему мой склад мысли интересен и кажется перспективным.

В 1986 году, через 8 лет после выпуска из ВИИЯ я защитил диссертацию "Общее и особенное в генезисе японского капитализма (критика буржуазных концепций)". Критика "западных авторов" была, но конструктивная, а главное, чем я занимался - пытался объяснить, как японцам удалось пройти фазу модернизации, догоняющего развития. Конечно, если бы не Рейснер, не Симония, я бы никогда не защитился по такой теме.

Почему меня с моими нестандартными мыслями не отвергли, не оттолкнули? Это была не мотивированная никакими сиюминутными интересами поддержка, абсолютная случайность, "рука бога". Моя память восстановила и поставила на какое-то свое очень важное место эпизод из детства, которое до 12 лет я провел в Приморье, недалеко от Находки. Я часто ездил в пионерский лагерь, где мы ходили в походы. Было нам по 9-10, потом 11-12 лет, но нас приучали к какой-то, как мне сейчас кажется, невероятной самостоятельности: мы лазили по скалам, ходили на море, обследовали оставшиеся от войны доты и дзоты. В лучшем случае с нами были вожатые - парни и девчонки, студенты. И вот в одном таком походе мы какими-то неведомыми путями брели по речке, а они в Приморье особые, как и все речки в сопках, то по щиколотку, то по грудь. Перед этим прошли морковное поле, в руке у меня была прекрасная морковка, когда я оказался в глубокой речной яме. Плавать тогда не умел, и, видимо, начал тонуть, но кто-то из старших вытянул меня. Я не испугался, не успел, хотя помню солнечный свет через воду. Теперь понимаю, что сила, которая меня вытянула, была "рукой бога", о котором у меня не сложилось никакого представления. Это был просто "солнечный свет через воду и рука", и какие-то смешки по поводу того, что морковку я так и не отпустил. "Все в руке божьей".

О Приморье, где я родился 25 марта 1953 года и прожил до 1965, надо сказать два слова, хотя мои родственники позже, когда я к ним приезжал, не считали меня местным, говорили, что я сильно изменился и стал говорить по-московски. Я сейчас сожалею, что не задал многие вопросы своим бабкам. Прабабушка Романюк (по линии отца моей матери) прожила 104 года, и ей и ее родителям мы должны быть обязаны тем, что в столыпинскую реформу они решились уехать из-под Белой Церкви в Приморье. Почему-то родителей деда (по матери) – Полищуков – я почти не знаю, как и бабушкиных (по маме) – Корж – родственников, хотя с ее сестрой, теткой моей матери приходилось встречаться. Родители моего отца – Макаренко, чьи предки были из Полтавской области, тоже из пионеров Приморья, но добирались туда, видимо, через всю Сибирь, а не морем. Но, в любом случае, где-то половина коренного населения этого края мои ближайшие родственники. То, что деды уехали в Приморье, уберегло семью от двух мировых войн, да и от революций. Конечно, мужики уходили на фронт, когда было надо, и воевали, но мы все же не испытали того, что досталось Украине и Белоруссии в войну или того, что испытала центральная Россия от социальных новаций. Я очень благодарен дедам за крепкий корень, хотя городская культура, не приемлющая общинности, семейственности его сейчас сильно подрубила. Большая деревенская семья, где все практически родственники – деды, дядья, племянники, и даже если они разъехалась по краю или за его пределы, то сохраняют связи и любят своих непутевых, но родных, – это тот мир, который мне позже открыл тропинку к понимаю мироощущения героев греческого эпоса, к "Илиаде" и "Одиссее". Разумеется, я не чувствовал этого, когда был ребенком, тогда я просто играл с моими дядьями, младший, послевоенный посев которых был чуть старше меня, ловил рыбу, пилил бревна, колол дрова. Это была какая-то совсем другая жизнь, чем та, в которую я попал, приехав в Волгоград, куда переехала моя мать. Но все это не осознавалось до тех пор, когда я стал задумывать, увы, к сожалению, довольно-таки поздно, уже после 40, когда многих моих не стало, и некому было задавать вопросы.

К счастью, я не ощущал всей "тяжести" моей диссертации, когда после суточных дежурств читал, писал, сдавал какие-то экзамены. "Критика чистого разума", кто ее мог воспринять, готовясь к кандидатскому экзамену по философии? Это также бесполезно, как изучать "Муму" в пятом классе. Но работать приходилось много. Лев Игоревич общался со мной постоянно: изучал, делал замечания, но и хвалил, если нравилась постановка вопроса, а тем более  решение. Десять лет он шлифовал меня в ходе многочасовых встреч. Какое-то время спустя уже после защиты Лев Игоревич сказал: "Я думал, что вы совсем не обучаемы, но вы умеете и слушать". Видимо, это была высшая оценка.

Когда я приходил, то обычно мы проводили вместе довольно много времени: беседовали, пили чай, обедали. Часто в разговорах участвовала жена Льва Игоревича - Людмила Алексеевна Демкина. Она занималась Южной Африкой, но - главное, она была основным собеседником Рейснера и знала все о его делах, тем более о немногочисленных аспирантах, которые у него были "штучным товаром", и, как говорили раньше, принимала в них участие. Мы проговаривали и то, что я написал, и темы, над которыми работал Лев Игоревич. Я участвовал в обсуждении его книг в ИВАНе и статей в журнале "Народы Азии и Африки", где раздел библиографии, занимавший значительную часть журнала, долгое время вел Александр Александрович Стариков. С ним и с его женой Зелмой у меня сложились прекрасные отношения. Это то место, где уже более 20 лет всегда рады выслушать все мои "неожиданные наработки" и, как правило, поддержать меня, хотя и не без критики и  стимулирующего "скептицизма".

В конце 80-х годов мы задумали с Л.И. Рейснером новую работу. Я уже преподавал на кафедре "Военного страноведения и иностранных армий" Военного института (иностранных языков) в Москве: читал курсы и отдельные темы по Японии, Индонезии, Камбодже, Китаю, Корее, Индии, США. На первых порах требовалось значительное время для подготовки лекций, тем более что, пытаясь понять материал, я хотел заметить повторяемость, найти противоречие, которое бы объясняло динамику развития страны. По чистой случайности Институт располагался в Танковом проезде буквально через дорогу от дома Рейснера, что способствовало общению. Начал подбирать тему для докторской диссертации: "Война как средство общения"; подбирал литературу, уже явно чувствовалось, что ухожу в классическую историю, хотя и понимал ее своеобразно. Затем появилась "Географическая среда в формационном развитии Запада и Востока". Такая постановка понравилась больше; написал статью по теме диссертации, что была опубликована в сборнике, оказавшемся последним для Льва Игоревича. Его смерть была неожиданной и явно преждевременной. Рейснеру исполнилось всего лишь 61. Сейчас мне самому чуть больше 50, столько было Льву Игоревичу, когда мы встретились.

То был 1989 год. Полыхала перестройка. Все менялось. Ушел не просто научный руководитель, а партнер по научным дискуссиям. Круг моего общения сузился до кафедры, где было с десяток офицеров. Я стал больше писать по геополитике, военно-политической проблематике. В начале 90-х сблизился с Дмитрием Трениным в "Новом времени", что случилось благодаря его стилю и умению прекрасно изложить наши обсуждения текущих событий. Еще через пару лет ушел из Военного института, настроение было плохое, кроме того чувствовалось, что армию вот-вот втянут в какую-то авантюру. Я подал рапорт в конце августа 1993 года. Больше уже не преподавал и не носил форму. Мне предложили работу обозревателя в "Новом времени". Тогда еще журнал сохранял большую часть своего былого авторитета, хотя сталкивался с проблемами в области финансов и управления. В апреле 1994 года он чуть не обанкротился. Мне пришлось взяться за то, чему меня нигде не учили. Я стал финансовым директором, но писать продолжал - это было потребностью. Впрочем, склонность к типологизации, т.е. к обобщению не лучшее качество журналиста. Работа оказалась полезной: я существенно расширил кругозор, побывал за рубежом, встречался с послами, с различными нашими людьми того непростого периода, участвовал в обсуждениях и дискуссиях, но – главное, я постоянно думал и писал, учился писать. В какой-то момент понял: нужно выбирать, либо продолжать писать, либо стать менеджером. Первое было важнее, я ушел из журнала, где стал менеджером, который отодвинул "Новое время" от края, а дальше были желающие управлять кораблем. Я без сожаления сдал вахту.

Вновь вернулся к попытке написать книгу. Но параллельно приходилось зарабатывать деньги. В результате "Кто союзники России?" появилась через три года. Она вышла небольшим тиражом и на мои средства, но разошлась быстро, и до сих пор ее спрашивают и читают, хотя Путин упоминался только раз и, как я сейчас вижу, абсолютно правильно. Книга касалась эпохи перестройки 90-х годов. Оказалось, что геополитические работы со временем приобретают дополнительный смысл, поскольку можно проверить правильность основных направлений анализа по случившимся после публикации событиям.

Книга помогла мне начать внутренний диалог и вернуться к научной работе. Я вырос, мне не нужен научный руководитель, хотя нужны собеседники. Возможно, скоро я смогу кого-то  научить чему-то новому. Когда-то директор школы, фронтовик, муж учительницы истории, сам историк, сказал, а ему было уже далеко за шестьдесят, что вот теперь он знает, как воспитать ребенка. Я пока не готов, хотя мои дети – сын и дочь – уже выросли. Но сегодня я знаю, чем буду заниматься дальше. Я буду писать об истории и о геополитике, поскольку это та же история, только прорывающаяся в современность. Может быть, через какое-то время я почувствую, что смогу воспитать и собственных учеников, передать часть того, что я получил от своих учителей, и что проросло уже во мне самом. Без этого знание не дает новых всходов, а только идея, передаваемая в поколениях, залог успеха любого геополитического начинания. Тем более попытки вернуть нам, реставрировать свою и, как следствие, всю древнюю историю. Хорошо, что вообще удалось прийти к этой теме и что-то написать… Многие из тех, с кем я работал, стали генералами, академиками, разбогатели. У меня нет чувства, что я отстал, хотя нет и формальных признаков успеха, о чем мне иногда напоминает жизнь и жена, с которой мы разменяли четвертый десяток лет нашей совместной жизни и которая терпеливо сносит все мои поиски.

Я писатель-историк. Знаю, что сейчас проживаю свои, может быть, лучшие дни. Я открыл путь к реставрации древней истории, я написал об этом, но это еще только общее выражение моей концепции. На нее еще никто не нападает, от нее только некоторые шарахаются. Когда-то, я был еще курсантом, слышал в исполнении одного чтеца рассказ Андре Моруа о замечательном моменте, когда ты уже все понял, но еще не втянулся в доказательство своей правоты. Я не думал, что когда-то это будет относиться ко мне. Но почему-то хорошо запомнил мифологему. Может быть, вся тяжелая работа, которой я еще не испытал, к которой я всю жизнь готовился, мне еще предстоит, потому что придется доказывать, защищать, убеждать, а значит писать и писать.

Но не будем загадывать, что будет завтра, на мой взгляд, - это плохая примета.

К сожалению, мне лично не довелось пообщаться с Амалданом Кукуллу. Не свела жизнь. Но его труды, изыскания Божественного промысла в слове мне знакомы через книги издательства "Амалданик". Многое близко, оправданно временем. Я цитирую это в своих работах. Сегодня, когда мне задают вопрос люди разных этносов, откуда мы, кто мы, я спрашиваю, а где ваша Книга, где ваша идентификационная карта? Вы сохранили ее? Дайте, хотя бы обрывок вашей Книги и я скажу, кто вы. Если Книга - "Повести временных лет", то вы с Ближнего Востока, и Ярослав Мудрый – это известный всем царь Соломон, если "Исландские саги" - то вы тоже, как и царь Соломон, из колена Фарры, но в древности ваши предки не остались в Палестине, а пошли дальше, на острова, а "древняя Исландия" – это территория в далеком северо-западном море, а ныне греческий архипелаг. 

Что общего у евреев с русскими? Отвечу: и те, и другие больше ценят и любят свои принципы, чем самих себя, поэтому многим они становятся поперек горла. Как в эпизоде фильма Спилберга "Список Шиндлера", когда в гетто еврейка-инженер доказывала немцу-врагу, что фундамент заложен неправильно. Зачем? Просто все надо делать правильно!