Издательский проект "Золотой сундук"

117485, г. Москва, а/я №56 «Золотой сундук»
тел. +7 (095) 5064509 факс +7 (095) 3304583
e-mail: print@amaldanik.ru

На главную О Проекте Амалдан Кукуллу Биография Амалдана Кукуллу Амалдан Кукуллу в художественных образах Амалдан Кукуллу в воспоминаниях Книги Амалдана Кукуллу

Амалдан Кукуллу – Человек из нашего народа…

Наши старики любят говорить: «Жизнь – что соленая вода: чем больше пьешь, тем больше жажда». Так уж получилось, что судьба одарила меня дружбой со многими людьми, но о Гаврииле Абрамовиче Илизарове и Амале Даниловиче Кукулиеве (Амалдане Кукуллу) хочется вспоминать и рассказывать особо.

Мы - дети небольшой кавказской народности татов: таты-иудеи, таты-мусульмане, таты-христиане, таты-всегорцы. Нас на планете всего четыреста тысяч, основное население - азиатские республики и восток. Процентов 20-25 - это Дагестан, Азербайджан. Говорим на татском языке – это древний фарси. И горцы-таты - малочисленная народность, очень интересная, богатая своими обычаями, своей культурой, своей литературой. Профессор Илизаров родился в небольшом ауле Хусары, я – в Дербенте, а Амалдан Кукуллу – в Хасавюрте. Я самый младший. Увы, в 1992 перестало биться сердце Великого Ученого, Врача и Человека, а в 2000 ушел из жизни самобытный Философ, талантливый Писатель, Поэт и Фольклорист. У нас, татов, старшие – это разум и честь, мудрость и опыт. Горцы стараются в своей жизни быть похожими на дедов и отцов. «Виноград у винограда цвет перенимает, а человек у человека – ум», - гласит народная пословица.

Хорошо помню наше знакомство с Амалом Даниловичем и как между нами возникло взаимное доверие, симпатия. Это случилось в конце пятидесятых годов прошлого века в городе Махачкале, куда переехала семья Кукулиевых из Хасавюрта. Я, тогда еще ученик старших классов школы, приехал в столицу Дагестана, чтобы встретиться с нашим уважаемым народным писателем Хизгилом Авшалумовым. Представить меня должен был Амалдан Кукуллу, в те годы уже известный в Республике журналист. Несмотря на разницу в возрасте, он сразу стал мне как-то близок. Мы даже были примерно одного роста, а, если что-то и отличало, то, пожалуй, - борода, что скрывала лицо Амала…

Как возникает дружба? Мы спешили на автобус, нужно было от остановки, где в то время стоял кинотеатр «Комсомолец», сейчас там драматический театр построили и гостиницу, доехать до площади Правительства, где музей, где мединститут, – там был дом Хизгила Авшалумова. И вот мы бежим за автобусом, я успеваю, а он отстал, не успел. Оглядываюсь, что такое: нет нигде Амала. Разумеется, на следующей остановке выхожу. Автобусы тогда редко ходили, а между остановками расстояние не маленькое, но вижу, через какое-то время идет Амалдан! Пешком! То есть, хотя мы с ним ни о чем таком не договаривались, но оба почувствовали, были уверены: он, что я его жду на следующей остановке, а я, что он знает, что я его жду! Вот такое запоминающееся было знакомство. Потом мы, проголодавшись, пошли покушать. Надо сказать, что он был не богаче, чем я, но расплачивался за обед именно Амалдан Кукуллу - мой новый друг.

В жизни много непредсказуемого. Значительно позднее, я тогда уже жил в Москве, куда переехал по окончании школы, здоровый сорокалетний мужчина, отец троих детей – попал в беду… После тяжелой автомобильной катастрофы беспомощный, с переломами рук и бедра, закованный в гипс и распятый отвесами, я полгода пролежал в одной из московских клиник и вернулся домой инвалидом, на костылях. И тут мне неожиданно повезло: о моем несчастье узнал Гавриил Абрамович, и я попал в Курганский институт ортопедии и травматологии. Часто вспоминаю слова академика: «Честность – это позиция. Новое пробивает себе дорогу с трудом. И об этом следует всегда помнить, не предавать себя, свои убеждения и свое дело ради сиюминутных интересов, мелочных преимуществ в жизни. Честность – это стойкость. Некоторые люди, встретившись с трудностями, легко отказываются от задуманного. Жизни без сложностей не бывает. Только преодолевая их, ты можешь двигаться вперед, к цели. И нужно научиться отстаивать свою правоту, оставаться честным и не изменять своим принципам».

Как точно эти слова, их философичность, отражают меру жизни и глубину поисков Амалдана Кукуллу. Он всегда был честен как по отношению к окружавшим его людям, так и к своему творчеству. И необычайно скромен.

Вновь мы встретились с ним в Москве в середине шестидесятых. У Амала к тому времени вышло уже несколько книг как на русском, так и на нашем татском языках. Он был полон творческих замыслов, главным из которых считал подготовку к изданию в Главной редакции восточной литературы «Науки» АН СССР сборника сказок «Золотой сундук». Отношение к сказителю – овсунечи – в нашем народе особое. Сказитель – тот, кто вечером, после завершения дел, собирает вокруг себя людей и уводит их своими рассказами в необычайные миры, где непременно торжествует добро и справедливость, где герои побеждают злодеев и обретают такие возможности, о которых, казалось бы, в обычной жизни даже и мечтать нельзя. Но ведь как интересно получается – сказки овсунечи Амалдана Кукуллу помогали открыть в себе доселе неведомые силы, а, в конце концов, выжить и буквально встать на ноги, пациентам доктора Илизарова! В моей книге «Микеланджело ортопедии» есть эпизод, когда Гавриил Абрамович, чтобы укрепить дух и волю сломленного недугом человека, рассказывает ему старинную горскую сказку «Ум и Счастье». А сколько таких историй знал и рассказывал Амалдан Кукуллу!

В Москве мы общались намного больше, чем в Дагестане, хотя и не так часто, как того бы хотелось. Я познакомился с семьей Амала, бывал у него дома, он у меня. Что особенно запомнилось? Наверное, книги и рукописи. Их у моего друга было невероятное количество. Они владели Амалданом Кукуллу: спали на его кровати, сидели на его стуле, загораживали проходы по всей квартире, могли находиться в совершенно неожиданных местах… Они – я имею в виду Амалдана Кукуллу и книги – были как одно целое и не могли существовать друг без друга.

Теперь, с высоты прожитых лет, оглядываясь назад, не могу не сказать о том, как много успел сделать для сохранения фольклора нашего народа Амалдан Кукуллу. Но также я вижу и незаслуженное забвение памяти одного из величайших наших писателей. Не так давно мы встретились с сыном Амалдана Кукуллу. Он рассказал мне, что после отца остался архив: сказки, легенды, поэтическое и прозаическое наследие народа – то, что Амалдан Кукуллу собирал на протяжении всей своей многотрудной жизни, посвящая фольклору все свое время. Даниил Кукулиев подарил мне книгу «Сказания древнего народа» - первый том издательского проекта «Золотой сундук Амалдана Кукуллу». Особо приятно, что книга и проект в целом стали лауреатами почетного диплома Ассоциации книгоиздателей России «Лучшая книга 2004 года». Пожалуй, это первый и пока единственный случай, когда фольклор нашего народа удостоился всероссийского признания. Всего в серии запланировано выпустить как минимум семь книг: еще сказки, тома пословиц и поговорок, причем, и что особенно важно, пословицы и поговорки будут как на татском, так и на русском языках. Остались магнитофонные записи, еще на бобинах – на них Амалдан Кукуллу записывал устную повествовательную речь наших горцев – стариков и старух, которых расспрашивал в своих экспедициях на Кавказ. Колоссальный труд, требующий немалых средств, чтобы не только сохранить записи полувековой давности, но и привести их в порядок, обработать, отредактировать и выпустить в свет.

Почему я так подробно об этом говорю? Не только потому, что в этом году могло бы исполниться 70 лет со дня рождения Амалдана Кукуллу, о чем должен знать каждый, кто чтит свой народ и его традиции, но еще и потому, что издание нашего фольклора, чем занимается издательство «Амалданик», - дело всеобщее! Не верю, что перевелись у нас меценаты, не верю, что не найдутся люди, кто своим пусть и небольшим взносом, не поможет изданию удивительного, самобытного, не похожего ни на что другое, культурного наследия нашего народа.

Академик, профессор, доктор наук
Б.Ш. Нувахов
Москва, апрель 2005 год

Между молотом и наковальней

Известно: всякая выдающаяся личность, родившаяся в переломные эпохи, на слиянии социально-общественных ломок, как бы заведомо размещается в экстремальных условиях существования - по библейскому принципу: кому много дается с того и больший спрос, и уповать здесь на силы неведомые тщетно - так идет космическая работа, располагаются звезды при создании судеб, а значит весь ход человеческого прогресса.

Амалдан Кукуллу (Кукулиев Амал Данилович) родился в 1935 году на грани трех переломных эпох: первой победной сталинской пятилетки, трагического расстрельно-арестного 1937 года и Великой Отечественной войны 1941 года, коих не знало человечество по своей жестокости и кровопролитию, в небольшом предгорном селении Хасавюрт, ставшим известным всему миру заключением мирного договора с чеченскими сепаратистами, по существу с организованным терроризмом, давшим им время на перегруппировку сил и дальнейшей, еще более яростной борьбы с федеральной республикой на Северном Кавказе. Глинобитные дома с плоскими крышами, кудрявые межи виноградников, простирающиеся до самых подножий гор, и вечно палящее белое солнце сухого предгорья - такова картинка окружения, оставшаяся навсегда в памяти маленького Амала, да тот скудный полунищенский быт строителей «светлого будущего», обещанного всему человечеству планеты.

Отец – Данил Кукулиев, отдавший в коллективное пользование самые большие личные плантации виноградников и фруктовых садов, становится сельским партийным деятелем, осуществлявшим коллективизацию в этом благодатном крае, с утра до темна носится по весям, обуянный идеей равенства и всеобщего счастья, не видя месяцами своего растущего первенца, мать – активистка на почве культуры, создающая татский театр, такова была политика государства, поощрявшая развитие культур национальных меньшинств. Мальчик предоставлен был сам себе, как и все мальчики того времени, и только на ночь она убаюкивала своего первенца сказками, которые ложились на не заснятую пленку памяти основным фоном счастья и детских фантазий, которые выплывут в студенческие годы неукротимым интересом к родному фольклору. Мать – Александра Николаевна была кладезем этих сказок, неисчерпаемым и ярким, ибо сама являлась по природе своей художественной натурой с урожденной энергией общественному служению. Они – родители Амалдана Кукуллу были сами той наковальней, по которой грохотал молот их буйного лязгающего времени, обещавшего всемирное счастье, но так и не смогшего выковать хоть толику счастья отдельного человека.

Война осталась в сознании маленького Амала тяжелым ревом немецких самолетов, прорывающихся сквозь зенитный заградительный огонь к нефтепромыслам Баку, попутно бомбящих селения и каспийскую флотилию, базирующуюся в северной бухте Махачкалы, да вечным голодом, ибо в семье Кукулиевых прибавилось еще две девочки. Пересекая сухое, каменистое предгорье, ватага сорванцов, составляющая полный интернационал – лакцев, аварцев, кумыков, чеченцев, лезгинов, голодных и оборванных шла в горы, чтобы собрать для пропитания плоды инжира, дикой алычи, ягод терновника, малины, дикого винограда, ибо плантации не обрабатывались из-за ухода работоспособного населения на защиту много­национальной страны. Учеба в школе была лишь фигуральной: на класс один учебник, каллиграфии учились на тетрадях, сделанных из газет.

Победа в войне не сразу принесла видимые результаты в благополучии детского интернационала: голод 1947 года, денежная реформа и одежда, выкроенная из обносков родителей, вечное желание чего-либо съесть. Голод пробуждал пытливость, отец вернулся с фронта раненый и контуженный, тянула семью мать, пока отец не окреп.

Мальчик закончил семь классов и, как и все его сверстники, должен был стать кормильцем – помощником старших, Амал идет в ученики сапожника. Но стремление к знаниям, хоть каким-либо приводят его в ветеринарный техникум в Махачкалу, куда в последствии переедет все семейство, купив небольшой домик под самой тюрьмой. Интерес, должен сказать, к здоровью животных, у будущего сказочника, поэта и фольклориста не был столь великим, его влекла литература, генетическая активность берет верх: он становится редактором техникумовской радиогазеты, пишет бесконечно много стихов на родном татском и русском, начинает печататься в областной, затем в республиканской газете и, закончив учебу, отправляется в родной Хасавюрт не ветеринаром, а корреспондентом «районки». Он носится по родным просторам на попутках, пером своим острящим день ото дня бичует недостатки, нерадивых начальников, печатает стихи и даже басни, становится «видным районным журналистом», а в 1961 году поступает в Ростовский Государственный университет на факультет журналистики. К тому времени в Москве выходят его детские книжки-раскладушки «Рысь-брысь», «Верблюжонок», а в татском альманахе «Ватан» выходят большие подборки стихов, в республиканском издательстве - книга рассказов и стихов на родном татском. Растет известность, расширяется круг знакомств, но она – эта популярность местная, истинное признание можно получить только через Москву, т.е. попасть в обойму переводимых писателей, а это целый цех поэтов-переводчиков с национальных литератур, где подвязалось огромное количество ремесленников-рифмачей, работающих по подстрочникам. Стих, авторский оригинальный замысел попадал на наковальню не профи-кузнеца, а молотобойца, в руках которого был не молот, а матрица штампа, доводящая до печати стих сухим, бесцветным, исключая всякие умыслы в особенности социальные из-за внимательного, зоркого глаза цензора, чтоб только попасть в издательский план да заполучить тираж и листаж, а значит и гонорар. В этом переводческом цехе ковались не стихи, а деньги и псевдоимена будущих национальных лауреатов, на которых работали очень одаренные русские поэты, не желающие попасть своими стихами под недрёмное око политической цензуры – отдела КГБ.

Амалдан Кукуллу ищет выход в «большой свет», ворота которого сторожат верноподданные псы от литературы, а он лежит через членство в Союзе писателей, куда старшие коллеги, работающие в формате его татского языка, не заинтересованы допустить молодого, энергичного, к их надежной кормушке, чтоб не было разоблачений со стороны чужака. Один из старейших татских коллег (имя мне не хочется называть из-за того, что он, возможно, еще жив) советует А.К. написать заявление в Союз писателей, а к нему дать характеристику своему творчеству, которое попало уже под прицел местных критиков, назвавших поэта «формалистом» из-за образного строя стиховых изобретений в татской культуре языка. Еще он бунтовал против засилья одной литературы в многонациональном Дагестане, чем вызвал «неудовольство» в генералитете Союза писателей, главой которого был аварец. Татскому поденщику от литературы поручено написать фельетон, в основу которого легла бегло-положительная «самохарактеристика» поэта, и он выходит в республиканской газете под заголовком «Козни хитрого Амала». Молот опустился на наковальню, на голову бунтовщика, который отбывал дальнейшее существование в родном крае непечатаемым поэтом (ведь газета орган ЦК партии Дагестана) и надо было искать пути к отступлению, чтоб сосредоточиться и двигаться дальше, но здесь – на родине пути и тропы для дальнейшего роста перекрывались, фельетон – это мнение партии, а она, как известно, непогрешима, она была «честью и совестью…» и т.д.

Поэт мечется между Махачкалой и Дербентом, Баку и Грозным, Ростовом-на-Дону и Москвой, плача, скупив часть тиража газеты с фельетоном и уничтожив ее, наивно полагаясь на забвение. Ростов близок к Кавказу, и там его не достанет злая молва, как думалось Амалдану Кукуллу, и только в одной Москве можно затеряться, собраться и двинуться дальше. Так затерялись в Москве и умерли в ней татские поэты Атнилов, Извеков, тогда еще живые. К 1962 году амплитуда его метаний увеличилась, стала непредсказуемо нервной, он хочет оставить Ростовский университет и поступить в литературный институт им. Горького, но туда требуется рекомендация Союза писателей Дагестана, отношения с которым сложились известно как. К этому времени в Москве выходят его стихи в отрывном календаре, в «Неделе», «Известиях», газете «Правда», что являлось уже охранной грамотой, и готовится к изданию в издательстве «Советский писатель» книга стихов «Выбор пути» в переводах Ю. Хазанова, книга весьма художественно слабая, сделанная не поэтом, а заработчанином от поэзии, каких было тысячи, лишь бы была видимость расцвета дружбы между «старшим братом» и литературами малых народов, которой он впоследствии очень стеснялся.

Забрав документы из Ростовского университета, он пытается поступить в литинститут им. Горького, но в деканате требуют характеристику от Союза писателей Дагестана, которую он не может предоставить по известным уже причинам. Было начало августа 1962 года, я, делая променажи от Моховой - факультета журналистики до Тверского бульвара, заходя в книжные магазины, усталый, заглянул во двор литинститута, где вокруг памятника Герцена на лавочках разместилась литературная поросль, бурно читающая друг другу «по кругу» свои стихи с перерывами на обсуждения. Я незаметно присел с края лавочки этого буйного царства самоутверждающихся литюнцов, имя мое не было известно в этих кругах, хотя в самой «левой» СМОГистской группировке я пользовался некоторой известностью, слыл категоричностью взглядов, написавши уже несколько поэм, отражающих оттепель в жизни и политике, не говоря о резких, но образных стихах, отрицающих политику единственно правящей партии.

Выдвинулся - (подошла его очередь) небольшого роста, в зеленовато-сером пиджаке в мелкую клетку, с решительным хазарским профилем с коком курчавых волос и сияющими глазами очередной стихотворец и уверенно четко, напористо стал читать выполненные профессионально, но очень и очень плохие стихи. И тем не менее все слушали внимательно, не перебивая. Последнее было убедительно, хуже сработанное, но зато образный строй мыслей звучал неожиданно, с завязками и развязками и чтец, извинившись, добавил, что это он перевел сам на русский с родного. Я попросил, чтоб незнакомец с Кавказа прочел на родном пару стихов. Стихи звучали более убедительно, звукопись подчиняла себе, завораживала и, несмотря на неизвестность языка, всем понравилось больше, нежели «переводческие», ибо все зааплодировали. Автор, закончив чтение, сел, я пододвинулся к нему и попросил взглянуть глазами на подстрочники тех стихов, какие он читал, а если есть, то и посмотреть другие. Он достал целую пачку стихов-подстрочников, в которую я углубился и увидел, что с текстами работали переводчики-заработчане, равнодушно следуя букве, но не духу, общему замыслу, а не состоянию звучания, что составляет суть самой поэзии. Стихийное сборище поэтов-абитуриентов незаметно рассосалось, и мы остались одни около великого звонаря Александра Герцена, я углубился в подстрочники, он – А.К. подкладывал все новые и новые для чтения. Уже смеркалось и я предложил ехать ко мне на дачу – что в перекрестие станций Сетунь и Рабочего поселка, где ветка ж/д уходила на Усово, т.е. под Немчиновкой, которую сам построил из шпал и отделал щитами сборных домов, которые шли под снос. Мы проговорили двое суток о поэзии, жизни и бытие, в чаепитиях под бутерброды, и я убедил его в том, что факультет журналистики не следует оставлять ради лит. института, ибо поэзии нельзя научиться, она или есть в душе от рождения или ее нет, а работа журналиста дает диапазон познания жизни так же, как и портит литературный слог, если в ней задержаться надолго, приведя, как аргумент слова Паустовского из книги «Повести о жизни», которая только что вышла.

Я проводил его на Курский вокзал, он оставил книгу подстрочников и оригиналов на родном, чтоб я мог проследить ритмику и фонику стиха при работе над переводами. Завязалась переписка, которая затем длилась без малого 35 лет, если кто-либо из нас двоих был вне пределах Москвы.

Первые переведенные мною стихи я отправил автору через два месяца, и он их подборками стал публиковать в университетской газете «За советскую науку», в журнале «Дон», в «Дагестанской правде», но груз недоверия в литературных кругах после фельетона оставался висеть камнем на шее, который тяготил его, не давал продвигаться в утверждении себя в литературе. Коллеги-таты стали относиться с некоторой опаской, начался раздрай борьбы с так называемым «формализмом», а на окраинах советской империи он отдавался всегда звучнее, эхом уничтожающим. Выкристаллизовывалось окончательное мнение «побега в Москву» навсегда, в приеме в члены Союза писателей было отказано «до его исправления».

Еще Амалдан Кукуллу приезжал дважды в Москву, останавливаясь у меня на даче, и в последний раз, я взял академический отпуск на полсеместра, отправился почти на полгода гостевать к нему в Махачкалу, чтоб оглянуться и подвести итоги своих литературных достижений – закончить повесть в стихах «Дорога», которая вчерне была набросана, а последняя глава «Мурка» вошла в репертуар моих многочисленных выступлений по Москве и весям ее.

Тем временем хрущевская оттепель заканчивалась, в Кремле произошел переворот и почти на 18 лет густые кустистые брови взошли под горизонтом русской истории, вошедший в нее как период «застоя», зверство цензуры стало беспощадным и более изощренным, после выхода «Ивана Денисовича» и «Матрениного двора» А.Солженицына, дабы не пропустить на литературные подмостки еще одного «изобличителя», «отщепенца», хотя в ней уже вработалось много славных литературных имен, начиная от В. Аксенова с Войновичем до Окуджавы и В. Астафьева с Беловым и заканчивая уже закрепившимися навсегда «эмиссарами правды за рубеж», А. Вознесенским, Е. Евтушенко, Р. Рождественским и др. Назревала пора бурного, явно стоящего в оппозиции «самиздата», который через десяток лет окрепнет и станет непререкаемым авторитетом в духовной жизни думающего народа, в основном либеральной интеллигенции.

В глинобитном домике, состоящем из трех комнат, жило все большое семейство отвергнутого «партийца» Данила Кукулиева, состоящего из пяти детей, трое из которых учились в интернате, и мне выделена была одна маленькая комнатка, выходящая дверями на улицу.

Я подбивал итог, работая над «Дорогой», друг мой ставший на всю жизнь, как он сам говорил «оруженосцем», сидел в другой комнате и на своем старом, но надежном «Ремингтоне» печатал все то, что выходило из-под моего пера, а выходили переводы его стихов и творений его одноплеменников, язык я стал усваивать и точность конечного продукта стала более убедительней и колоритней. Спал я по 4 часа в сутки, к этому стал приучать и своего друга, которого часто заставал за пишущей машинкой со сброшенной головой в ворох бумаг.

Меня поражала в мной обретенном друге его любовь и бережность к слову, русскому и своему национальному, это было трепетное отношение, с которым надо родиться, я был более безалаберным, легкомысленным.

Поражали его организаторские способности: несмотря на всяческие цензурные рогатины, на подозрительность чиновников он организовывал творческие вечера с моими выступлениями, где он был ведущим и сам декламировал новые переводы, в художественном училище Махачкалы, на заводах, фабриках, в библиотеках, в университете, в музее и т.д.

Но любовь к своему татскому фольклору: сказкам, поговоркам, пословицам, песням была все же урожденной, он был фанатом своего языка, в котором видел что-то большее, еще не зная тех дешифровок, открывшихся ему в работе над церковно-славянскими книгами, о которых я скажу позже.

Самая большая диаспора горских евреев проживала в древнем Дербенте, в Кубе (Азербайджан). Нагрузившись тяжелым катушечным магнитофоном «Айрис» (других тогда не было), коробками с пленками мы двинулись в Дербент. Обосновались у Бориса Гаврилова татского баснописца и поэта, составителя словаря татов.

Таская тяжесть магнитофонную по извилистым горбатым улочкам древнего города, А.К. записывает из уст седых старух и мудрых медлительных аксакалов пословицы, поговорки, сказки, мифы и сказания. Он неумолим в своих замыслах и умеет убедить занятых своих единоплеменников в нужности того дела, которому он служит. Сутками напролет он занят, казалось бы, на первый взгляд, никому ненужной, но очень важной работой, и своим замыслам подчиняет других.

У подножия древней крепости он находит древнюю старуху, являющуюся сестрой поэта-бунтаря Мардахая Овшолума-оглы, у которой оказались хранящиеся рукописи стихов, записывает на магнитофон «системы Яуза» рассказы из его жизни, ставшие в народе легендами. Так появляется замысел, а спустя 20 лет с лишним книга Мардахая Овшолума в моих переводах и совместным предисловием, рукопись которой одобрил сам К.И Чуковский.

1965 год – переломный в жизни Амалдана Кукуллу. Вновь в мае месяце я возвращаюсь в Москву. Моя дача попадает в зону отчуждения железной дороги при расширении тупика в товарную станцию. Дом сносится, как два других соседних и все мое имущество, книги, картины, рукописи пропадают бесследно, я увидел лишь большой очаг на месте стоящего дома. Жить негде, я, помаявшись по знакомым и друзьям, поселяюсь в Востряково, недалеко от кладбища в пос. Мещерском, где вечным сном спит мой незабвенный друг, большой сказочник, поэт и фольклорист и где мы вместе в декабрьский хмурый вечер с его сыном Даниилом хоронили великого гражданина Мира, Нобелевского лауреата А.Д. Сахарова.

Он – друг мой, некоторое время еще оставался в Махачкале, подбивая итоги «магнито­фонические», переводит кое-что в машинописные тексты и в середине лета 1965 года, порвав навсегда с Родиной, отчаявшись, но в надежде на новую столичную жизнь, чтоб ближе быть к воплощению творческих замыслов, является в Москву, почти в никуда. Здесь я выпущу те самые сложнейшие перипетии его жизни, свидетелем коих я был на протяжении целого года. Выходит из печати книга его стихов «Выбор пути», о которой я упоминал, в издательстве «Наука» заключен договор на книгу «Золотой сундук» (сказки татов Дагестана), но как народные, хотя по самому высшему праву он мог бы назвать их авторскими, как Афанасьев и Даль «русские народные», но такова была воля издательских чиновников с первооткрывателем замечательных народных сказаний, которые бы так и канули в лето, не будь так бескорыстен и настырен их автор. Молот чиновничье-писательской бюрократии Дагестана вышиб поэта и патриота со своих пределов, и он, сверкнувши искоркой, упал на холодную наковальню равнодушной насквозь пропартиеной столицы советской империи, где все надо было начинать сначала уже под другим молотом, в другом горниле нагреваться и остывать.

В этом 1965 – он женится на скромнейшей, застенчивой женщине, научной сотруднице библиотеки Колонного зала дома Союзов, закончившей историко-архивный институт, названный ныне Российским государственным университетом, которая безропотно, с открытой душой приняла изгнанника-соплеменника и через год родившая ему сына, названного в честь его отца Даниилом, по имени Мирони Насиб, которой он посвятит множество стихов, которая взвалит всю тяжесть быта и разделит тяжелую судьбу мятущегося, вечно ищущего поэта.

Жизнь входила в столичные берега, адаптация прошла безболезненно, любовь к русской литературе помогла, и в издательстве «Детская литература», как бы в утешение своему любимому первенцу выходят книги большими тиражами «Расскажи мне, папа» и «Упрямый воробей», а позднее и увесистый том, как научное издание, без иллюстраций, на не очень хорошей бумаге «память моего народа», как он ее называл - «Золотой сундук». Они не приносят ему материального благополучия, ибо в последней работе он числился не автором, а составителем, получили материальную выгоду так называемые «научные консультанты», хотя я редактировал первые три сказки при заключении договора.

В Ростове-на-Дону он печатает поэму «Монолог мира», произведшую эффект разорвавшейся бомбы, к нему отношение становится лучше, с ним начинают считаться, хотя эта поэма предлагалась во многие столичные журналы, но из-за того, что переводчиком являлся я, она не шла даже при одобрениях, ибо на мне была поставлена каинова печать «антисоветчика», по существу я был виновником его отвержения и несчастий, но никогда я не услышал упрека в этом, он считал все деланное мной «гениальным» и достойным большего общественного внимания, чем поддерживал меня в колеблющихся силах, давая право на жизнь и на творчество, что я выразил в стихах, посвященных его дням рождения.

Игорь Жданов – ректор ростовского университета во всем поддерживал своего студента-заочника, хотя его родитель известный автор постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград», по которому были преданы идеологической порке писатель М. Зощенко и А. Ахматова, являющиеся сегодня хрестоматийными классиками русско-советской литературы. Он разрешил, с согласованием ученого совета, Амалдану Кукуллу, защиту диплома по тематике «шах Аббас в фольклоре татского народа» как защиту кандидатской диссертации, но вмешательство КГБ помешало этому – при вербовке в штатные стукачи, он категорически отказался от такого «сотрудничества», да и к тому же за ним тянулся шлейф общения с диссидентами; он на беседах с сотрудниками КГБ объявил, что является моим литературным секретарем и решительно отказался с ними сотрудничать, а это грозило закрытием дверей к лестничной карьере журналиста, обратное – сулило все привилегии и поддержку могущественного ордена.

После суда над Даниэлем и Синявским в фундаменте советской идеологии появились трещинки, он стал разрушаться стремительно и все более - катастрофично, самиздат набирал силу, он был почти неуловим, несмотря на всю КГБистскую политику, в особенности над художественной литературой. Высылка А. Солженицына за рубеж и обмен Владимира Буковского на генсека компартии Чили с последующей высылкой, породила массу анекдотов и острых китчей, с которыми не справлялась уже репрессивная машина, она давала сбои, она чахоточно кашляла, а застой с его стареющим генсеком вел страну к экономической катастрофе: хваленый рабочий класс все больше пил и тащил со своих рабочих мест все, что мог утащить, интеллигенция злословила на кухнях, обсуждая политические новости, донесшиеся по радио из-за бугра через неуемный грохот глушилок.

Позволялось больше, нежели этого хотелось интеллектуалам, и Амалдан Кукуллу напечатал в газетах и журналах почти всю книгу стихов «Мое продолжение» в моих переводах, и перед смертью вождь конструктивизма, большой поэт, драматург и писатель Илья Сельвинский дает высокую оценку нашему совместному труду, а доктор филологии профессор Долинский высоко оценивает его изыскания в татском фольклоре.

Но поэту Амалдану Кукуллу быстрее хочется увидеть в печати книгу стихов «Мое продолжение» нежели обнародованными свои научные полеты, он задумывает из вырезок газетных и журнальных сбить книгу, затем «отэрить» («эра» - это советская множительная техника, когда ксерокс был роскошью) и пустить в самиздат.

Я начал делать макет и иллюстрации к книге, но нашлось место для компьютерного набора и, когда он был сделан и запущен в тираж, был перехвачен КГБ. Один экземпляр – дубляж остался, а иллюстрации 30 листов, выполненные в двух цветах погибли, и эта книга, вышедшая позже в типографии «Воздушного транспорта», делалась из фотографий не поставленных в надлежащую резкость, по которым работали обводя другие художники, что сказалось на качестве.

Должен оговориться: это сейчас каждый желающий может приобрести компьютер и на нем с помощью принтера и ксерокса набрать и напечатать все, что он хочет. Тогда же – в годы застоя образцы шрифта пишущей обыкновенной машинки должны были быть сдадены владельцем в соответствующие органы, чтоб можно было отыскать того, кто напечатал крамолу и пустит ее в самиздат. Тогда на напечатание обыкновенной визитной карточки нужно было брать разрешение в подведомственном цензурном комитете, надзор за печатным словом был таков, как сейчас за распространением наркотиков и торговлей оружием, если не жестче, но все уже забыли об этом, и слава Богу, что спасительно так устроена человеческая память.

К исходу 80-х годов, мы с Амалданом Кукуллу задумали выпустить мои некоторые книги, над которыми я работал в последнее время. Востряково по Киевской ж/д, пос. Мещерский, где я снимал дачу много лет и написал свои лучшие стихи и поэмы, было нашей наковальней, по которой мог грохнуть и в конечном счете все же грохнул молот КГБистического надзора. Амалдан Кукуллу был инициатором этого трудного, но «успешного» проекта. Решили фотопутем издать книги, что это значит (современному читателю будет совсем непонятно при нынешнем техническом компьютерном обеспечении и множительной технике)? Это пересъемка машинописного текста на негативную черно-белую пленку. Следующая операция: печать каждой страницы на фотобумагу, проявление, закрепление, глянцевание и затем – брошюровка вручную с шилом и иголкой и одевание в обложку. Иллюстрации из видов природы Мещерского, только суперобложки выполнялось линогравюрой в два цвета.

День и ночь полтора месяца, чтоб изготовить две книги «Востряковская зима» и «Полемика с Мандельштамом» мы вдвоем, пропитавшиеся едким запахом химикатов, обжигая пальцы при глянцевании страниц, прокалывая кончики пальцев шилом и иголкой, сотворяли эту самиздатовскую печатную продукцию. Оглядываясь назад, я думаю о фантастической вере в печатное слово, которой был наполнен мой друг, несмотря на материальные затраты, на нечеловеческий труд, он ни разу не вспылил, не брыкнулся, не отчаялся. Работал как вол под опасностью удара молотом идеологического надзора, застань нас блюстители чистоты идеологии за этим занятием, поехали бы надолго в места не столь отдаленные надолго. Меня удивляло и сейчас удивляет его бесстрашие и вера в действие печатного слова, которое он поддерживал и во мне.

Результат нашей работы не заставил долго ждать: его первого вызвали в КГБ, т.к. составителем книг значился он – мой друг, с изображением его лица на отвороте суперобложки. На Кузнецком мосту, где расположился отдел КГБ, ему пригрозили за «самиздат» посадить и выгнать с работы, посоветовали ему, как «честному советскому человеку» отказаться от любой связи со мной, на что он ответил: «Он ничего плохого не делал и не делает, он воспевает природу Подмосковья, а разве природу можно запретить». Книги были отданы на экспертизу докторам филологии от КГБ и в заключении вердикт: «направлено вредные, экстремально антисоветские». Друг ответил: «Видимо, если для вас даже природа антисоветская, то не все ладно в вашей идеологии». Его выгнали с работы. Молот идеологии коммунизма ухнул по материи, а не по духу, дух оставался свободным, а страна катилась к перестройке не только сознания, но и экономического уклада всей жизни, вожди один за другим кувыркались в могилы под Кремлевскую стену, в пантеоне которого немало исторических палачей и недоумков. В воздухе запахло грозой, которая несла невиданные перемены, на этом изломе и сгустилось самое трагичное в жизни искреннего, неукротимого поэта и сказочника.

Ранее, когда я жил на улице Большая Ордынка, я познакомил его с академиком Андреем Дмитриевичем Сахаровым, и когда тот отъехал из моего особняка, Амалдан Кукуллу удивленно сказал: «Смотри, а он ничего не боится, говорит в глаза правителям все, что думает, чего же нам тогда бояться, если такой человек ничего не боится, ему есть чего терять». Я удивился его святой наивности и удивляюсь до сих пор его чистоте и неподкупности взглядов на жизнь в целом, особенно в то время, которое мы прожили.

Познакомил я его с Дмитрием Сергеевичем Дудко, к которому он привязался сердцем как ребенок, стал чтецом на его домашних, послеслужебных трапезах, а когда Д. Дудко арестовали в 1982 году, мы, купив наборно-пишущую машинку, выпускаем мою книжку стихов «Печальник России», за которую меня обвинили впоследствии «в незаконном предпринимательстве», а его в распространение «антисоветчины».

Отец Дмитрий выпускал стенную газету в приходе своей церкви села Гребнева под названием «Преображение», где стал сотрудничать мой друг, иногда некоторые номера перепечатывал эмигрантский журнал «Вестник студенческого христианского движения», впоследствии слово «студенческого» было исключено из названия.

В приход к о. Дмитрию влилось много творческой интеллигенции, как писатель Феликс Светов, православный публицист и впоследствии редактор журнала «Надежда» Зоя Крахмальникова, Александр Огородников – православный писатель и много, много других впоследствии славных имен. Сюда стекалось большое количество сам и тамиздата, опека КГБ была над тем приходом неотступной и зоркой.

Мы с Амалданом Кукуллу тоже решили издавать самиздатский журнал, а вернее, альманах в большом объеме и полиграфическим путем (мы были вооружены наборно-пишущей машинкой, чтоб больше было доверия со стороны читателя), в иллюстрациях, фотографиях и гравюрах. Я понимал, что после первого выхода номера альманаха мы будем арестованы и преданы суду, потому, чтобы продлить свое существование и принести больше пользы на ниве просвещения, решили печататься под псевдонимами: я – как главный редактор Андрей Северцев, мой друг – ответственный секретарь Альберт Данилович, Дмитрий Дудко как зав. отделом религии и богословия, с согласия академика был включен А.Д Сахаров - почетным членом редколлегии.

Материалов накопилось много, даже письма известных диссидентов (в разделе «Наша почта»), как поэта Василия Стунса, убитого концлагерем, после ставшим украинским классиком.

Работа пошла: Амалдан Кукуллу собирал материалы, систематизировал, и привозил их на конспиративную квартиру, я гравировал разворот титульного листа и обложку, заставки к разделам, он сидел за этой машинкой с девочкой машинисткой.

Однажды он, Амалдан Кукуллу, уехал за материалами на второй номер альманаха, первый составлял 800 страниц плотного текста, как дом окружили, в квартиру ворвались сотрудники КГБ с участковым, как это было принято тогда, и я был арестован и помещен в КПЗ Филевского отдела УВД. На третьи сутки ареста приехал Михайлов Александр Георгиевич, наш куратор от КГБ, ныне генерал-полковник ФСБ, с которым я был знаком и который вел «душеспасительные» беседы с моим другом.

Амалдан Кукуллу, который вез целую сумку крамольных материалов вместе со своим сыном, тогда еще школьником Даниилом, повесил на плечо тяжелый груз сыну, отправив его домой, чем спас и сына и опасную крамолу, а сам принялся хлопотать по вызволению меня из заточения.

Стены были глухи, друг метался, надежно перепрятав крамолу, приехал самолично Михайлов А.Г. и с условием, если я напишу письмо своему секретарю, т.е. А.К. и тот передаст все материалы верстаемых альманахов, я буду освобожден. Письмо я написал, А.К. передал материалы, но первые экземпляры, сказавши, что делали, копирку не закладывая, я был освобожден, а архив уцелел. Действия друга и его сына были продуманы, и удалось отвести недремное око партии, но ненадолго. На этот раз молот прошел мимо наших голов, лишь ударил гулко по тяжелой наковальне нашего бытия, мы продолжали жить на свободе, повторяя слова из песни Владимира Высоцкого: «Еще скажи спасибо, что живой».

Шел 1983 года. Самый тяжелый, пасмурный рассвет 13 февраля в жизни А.К, в моей жизни подобных рассветов было уже два, и выработанная схема выживания и отрыва от своей личности «не верь, не бойся, не проси», стояли в душе хоть и малой, но все же охраной грамотой.

Стук настоятельный в дверь, так стучат только «хозяева жизни». Открываю, за дверью трое, явно КГБисты с двумя молодыми парнями, как оказалось, студентами-понятыми, привезенными с собою. Суют в щель двери санкцию на обыск и изъятие «антисоветских материалов». Впускаю, я свободен от этих материалов, кроме некоторых рукописей последнего времени, ибо весь литературный магнито и фотоархив у друга моего Амалдана Кукуллу. Ринулся позвонить ему, зная наперед, что будет запрет, трубку перехватывают и отключают телефон. Значит у Амалдана Кукуллу тоже идет обыск и, как правило, после этого получается санкция на арест.

Рылись с 7 часов до 16, ничего особенного не нашли, даже рукопись романа «нулевой цикл» удалось спихнуть под груду перевернутых бумаг и книг. Все у него – у Амала, там мое обвинение, приговор, так же как и хранителю архива. Конец! Или начало конца. А может и наоборот: конец начала - перестроечные настроения витали в воздухе, страна просыпалась в других уже духовных измерениях.

Арестован весь архив, о чем я уже не раз писал и говорил по телевидению, арестованы я и мой друг. До последних минут своей жизни он сожалел об арестованном архиве, который составил семь почтовых бумажных мешков, фотоотпечатков, километры магнитоленты, а главное его и моих рукописей.

Первое, что я сделал, это написал категоричное заявление об освобождении хранителя моего архива, аргументируя тем, что он не вникал в написанное, хранил, как хранят любую бесполезную вещь, брошенную по просьбе на хранение. Не поверили и через 10 дней содержания в КГЗ уводят зеком в Бутырку. Из следственной камеры, оклемавшись, я еще отправил семь более аргументированных заявлений об освобождении друга, «который ни в чем не виноват, кроме того, что хорошо относился ко мне как к человеку – не более». Его освобождают через два месяца после ареста, мой же путь длится еще полтора года, и веяния перестройки открывают дверь заточенья на свободу.

Арест на Амалдана Кукуллу повлиял убийственно, он был напуган уголовниками, к которым его бросили, до самой смерти время это вспоминалось со слезами на глазах.

Выйдя на свободу, его, естественно, как это было свойственно тому времени, никуда не принимали на работу по специальности, он был по призванию писатель, по профессии журналист, по зову природы – учёный, а это уже связано с идеологией. Об этом сейчас никто и не помнит, и пусть не клянутся в своей непогрешимой гуманности коммунисты.

До ареста он устраивается кочегаром, где топка производилась углем. Выматываясь до бессознания в загрузке печей углем, он пишет религиозные стихи, приходит к научным открытиям через свой язык, о чем скажу позже. Сейчас звучит нонсенсом: «не устроишься в месячный или двухнедельный срок на любую работу, подразумевалось тяжелую, посадят за тунеядство»

Православная церковь начала готовиться к празднованию своего тысячелетия и отвоевала, благодаря перестроечным ветрам Свято Данилов монастырь, где находилась тюрьма и спецприемник для малолетних преступников. К открытию работ по реставрации древнейшего памятника, он устраивается туда по благословению отцов святой церкви на нищенскую зарплату привратником, чтоб ближе быть к духовным людям и книгам. Подумайте только: человек с университетским дипломом журналиста, автор более 15 книг, поэт, фольклорист и привратник! Сейчас это трудно представить, тогда это была реальность коммунистической идеологии, как скажет поэт Олег Потоцкий: «и в дворники как в дворяне нас производит век».

Он завоевывает своей кротостью, смирением и ревностным отношением к порученной работе доверие высших санов церкви - ему разрешено пользоваться библиотекой, где хранились фолианты древних изданий отцов и богословов православной мысли, которые уничтожались коммунистами и были недоступных для обыкновенных людей, интересующихся этими учениями. Соловьев, Бердяев, Флоренский, Сергей Бугаков, Федотов, Лосский, Иоанн Кронштатский и многое другое, которые он проглатывает, выписывая в тетради те мысли, которые открывают ему путь тайны к его татскому языку, которым станет по его точным изысканиям слоговой основой всех языков мира, т.е. прародителем допотопной основополагающей философии мира. Он дешифрует любое смысловое понятие через слога своего языка, все языки мира всех его групп, о чем он пусть и бегло, но дал как бы заявку, боясь, что растащат по диссертациям и книгам научным, в своем предсмертном фолианте «Зов минувших и эхо грядущих эпох», который вместе с Ириной Никулиной набирал, иллюстрировал путем кройки коллажей из различных книг, и издал в твердом переплете, тратя деньги свои и спонсора, чтоб только донести свои открытия людям.

Перестройку встретил радостно, с надеждой на то, что удастся, наконец, донести посредством печатного слова свои открытия, сказки, стихи, эссе, несмотря на то, что хранящиеся на сберкнижке 18 тыс. рублей, полученные от издания детских книжек, «Легенды о песне» пропали от гайдаровских и чубайсовских денежных и экономических реформ, как и у всего честно работающего народа в советское время, ибо за доходами граждан следило зорко государство, «чтоб кто кто-нибудь не разболтал, как проклятые капиталисты-кровопийцы, сосущие кровь со своего трудового народа».

Он осуществил лишь малую толику того, что задумал, но и то, что сделано им бессребреником, вечным хлопотуном за других, хватило бы не на одну жизнь. Когда-то, после своего доклада в конференц-зале Академии наук, академик Рыбаков, исследователь языка старой Руси, выдающийся филолог сказал Амалдану Кукуллу: «То, что Вы наметили сделать, является выдающимся открытием в языковой культуре мира и, возможно, если это дойдет – то, что Вы сделали, до сильных мира сего – правителей настоящих и будущих, то распри между народами, религиями, политическими устройствами государств и в особенности войны - прекратятся навсегда, они поймут, что когда-то - в допотопье они говорили на одном языке и делить им больше нечего. Надо только Ваши идеи развить, сделать их более убедительно научно».

Нечеловеческие усилия он потратил на то, чтоб утвердить свое книжно-журнальное издательство «Амалданик». Молот чиновников-крючкотворов и мздоимцев бил не только по голове, но и по сердцу, он десятки раз переделывал устав издательства «придирались даже к запятой», он был пионером свободной печати, это, я думаю, в немалой степени сократило его жизнь, ибо он был крепкого здоровья, данного ему от природы, он никогда не курил не пил, в отличие от меня. Он хотел быть и остался просветителем своего народа и не только его одного, он сделал мировое открытие, о котором я доступно и более широко изложу в книге о нем. Теперь дело отца - издательство «Амалданик» возглавляет его сын Даниил Кукулиев.

Перестройка открывала новые возможности в реализации творческих сил. Мы задумываем создание экспериментального творческого объединения под названием «Садовое кольцо», где синтезировались все виды искусства и литературы в аббревиатуре подтекстовой ХЛАМ - Художники, Литераторы (поэты, писатели, сатирики), Актеры, Музыканты, т.е. рассчитанное действо на зрителя всем арсеналом выразительных средств. Отработка устава, несмотря на консультации хороших юристов, попадала на наковальню чиновников от культуры, которые плющили его каждый по своему усмотрению «выискивая блох», требуя за ширмой заумных бюрократических изысков, явно взятки, несмотря на то, что в списке объединения числились известные всей стране имена как нар. артист СССР Валерий Золотухин, засл. артист России Валентин Клюкин (певец), сатирики Леонов, Смолин, теперь всей стране известные группы музыкантов и художники.

Мы стояли на своем, решили не давать взяток, вот именно тогда и зародилось – теперь неистребимое и многочисленное племя взяточников-чиновников, борьба с которыми на сегодня стала национальной политикой и катастрофой для законопослушного населения.

Амалдан Кукуллу был неистов в этом замысле, он днем и ночью собирал в кучу людей по моей рекомендации, объявлял задачи, ибо в объединении должно быть издательство под одноименным названием, и 15 декабря 1994 года, по согласованию с зам. министра иностранных дел Петровским, в большом зале МИДа был дан концерт, который длился 4 часа с антрактом в 15 минут, в холле с выставкой, коих не видели у себя доселе мидовские службы. Вел вечер я, за кулисами готовил артистов и поэтов к выходу А.К. Вечер прошел с большим успехом, после мы участвовали в праздниках дня города в Кузьминках, выступали в Подмосковных городах, готовили к изданию свои книги, но чиновничий молот не мог терпеть на своей наковальне неподатливый материал для ковки, удары его были все весомее и весомее и, в конечном счете, губительнее – в сторону разлетелись искорками 104 творческие личности синтеза (Но это целая история, о которой писать надо отдельно, эту трагедию переживал А.К. весьма драматично).

После ареста Амалдана Кукуллу и «вентиляции всех архивов» органами республиканского КГБ Дагестана на многочисленную семью, состоящую из двух сестер, брата и мать Александру Николаевну (отец Д. Кукулиев умер в 1970 году) стали оказывать давление, и они были вынуждены эмигрировать в Израиль, где немало бедствовали и мать-сказительница умирает в землях обетованных в 2003 году.

Что касается личности Амалдана Кукуллу, особенностей его обаяния, я напишу об этом в книге, третий вариант которой допишу вскоре, ибо два предыдущих мне кажутся малоубедительными и не высокохудожественными. И если молот времени пронесется мимо моей башки, не перепутав ее с наковальней, как он гвоздонул моего друга и замечательного поэта, выдающегося ученого и фольклориста – патриота, то я заинтересую своей книгой моих земляков и его единомышленников.

Востряковское кладбище мало кто знает, ибо оно находится на краю Москвы у Кольцевой дороги, не так как Новодевичье и Ваганьковское. На нем похоронены изобретатели звукового кино Шорин и Тагер, выдающийся поэт и переводчик Павел Антокольский и Академик Андрей Сахаров – совесть нашей советской эпохи и много, много других имен отечественной истории и там теперь покоится под скромной плитой с гравюрным портретом у восточного светильника, выполненной мной для самиздатской книжки ПОЭТ, СКАЗОЧНИК, ФОЛЬКЛОРИСТ АМАЛДАН КУКУЛУ с тыльной стороны Кукулиев Амал Данилович 1935 3 января – 2000 25 мая. Не верю, что нет его, и не могу без слез проходить мимо этого кладбища, на котором мы с ним не однажды бывали, полные надежд, что своими книгами мы придем к нашему многонациональному народу.

Анатолий Сенин
1-9 февраля 2004,
Ясенево

ОТ НАУЧНОГО РЕДАКТОРА

С творчеством Амалдана Кукуллу, в частности, с рукописью сказок, я познакомился раньше, чем с ним самим. Это было весной 1965 года. Мне из издательства ГРВЛ для ознакомления передана была огромная, в 700 страниц машинописного текста, рукопись сказок под названием ”Сказки и сказания горских евреев Кавказа”. На титульном листе рукописи значилось: запись, перевод, составление и комментарии Амалдана Кукуллу. Рукопись сопровождала фундаментальная научная работа в 150 страниц, также написанная А. Кукуллу, которая должна была послужить как бы предисловием ко всей книге.

Когда я ознакомился со всей рукописью, прежде всего меня удивило то, что эта работа осуществлена одним человеком, а не целым научно-институтским аппаратом людей.

Работа несомненно была интересной как для широкого круга читателей, так и для специалистов: горско-еврейские, т.н. татские сказки и сказания, да еще в таком количестве, мне приходилось в рукописи видеть и читать впервые, хотя в годы моей юности, работая в Академии Наук Азербайджана из уст горских евреев, живущих в Баку, Дербенте, Губе и других городах и поселениях, слышал множество сказок и песен. Хочу сказать, что слыша джугурско-татскую речь, я научился говорить сам и даже слагать стихи и песни на этом древнем языке, издревле известном как фарси.

И вот теперь, оценив рукопись сказок и научное предисловие к ним, я пожелал познакомиться с автором и попросил завотделом редакции свести нас.

Спустя год мне позвонил Амалдан Кукуллу, я пригласил его к себе домой. А когда увидел перед собой молодого худющего человека, который назвался автором рукописи “Сказок и сказаний горских евреев Кавказа”, то я даже растерялся — первое, что я тогда сказал, были слова: “Признаться, я представлял Вас пожилым, умудренным человеком, а Вы так юны!”. Вскоре мы долго и небезынтересно говорили о джугурских сказках, о фольклоре вообще. Оказалось, что Амалданом Кукуллу записаны в его родном народе не только сотни сказок, но и частушки, и фрагменты из джугурского эпоса, и детский фольклор, и несколько тысяч пословиц, поговорок, причитаний, плачей...

В разговоре я узнал, что он еще пишет и стихи, и рассказы, имеет много газетных и журнальных публикаций.

Несмотря на все это, книга “Сказки и сказания горских евреев Кавказа” («Золотой сундук») издавалась одиннадцать лет. Много неоправданных и мучительных перипетий выпало на долю автора, пока в 1974 году, наконец-то, книга была издана тиражом в 20 тысяч экземпляров, к тому же с большими сокращениями, хотя договор у автора заключен был на 100-тысячный тираж: заказов на нее поступило более 200 тысяч и называться книга стала “Золотой сундук” (“Сказки татов Дагестана”). Книга имела большой успех и у читателей, и у специалистов.

Со дня издания книги прошло более 15 лет. Автор неоднократно пытался переиздать ее в новой редакции и с дополнениями, но в застойное время автора то и дело изгоняли отовсюду, неведомо из каких соображений или точнее сказать — в угоду власть имущим законодателям той эпохи.

Автор не был принят в члены тогдашнего Союза писателей; и все потому, что был задействован пресловутый антиправовой пятый пункт, особенно агрессивный против евреев, хотя им были изданы уже 12 книг и он рекомендовался учеными и литераторами, в том числе и мной неоднократно.

И вот, на днях, мне позвонил и вскоре пришел А. Кукуллу и сообщил радостную весть:

— При Фонде культуры1 созданы секции по культуре малых народов. Фонд культуры может стать спонсором в издании книги “Золотой сундук”2 за счет средств автора. Чтобы Фонд мог решать свое спонсорство положи­тельно, нужно кому-то из специалистов написать о значимости этих сказок, о народе и об авторе.

Об авторе и значимости сказок и всего джугурского фольклора, собранного Амалданом Кукуллу я уже кратко и бегло сказал. Правда, многое из собранного Амалданом Кукуллу на протяжении многих лет пропало вследствие непредвиденных обстоятельств. Но то, что автор при спонсорстве Советского Фонда культуры может переиздать, точнее издать фольклор горских евреев Кавказа, это ценно, а со стороны Фонда благородно.

Относительно народности джугури я, как ученый-востоковед, подтверждаю то, что сам автор этой книги, как представитель этого народа, доказывает на многих достоверных фактах: в далеком прошлом этот народ, как и многие народы после выхода из Палестины и Вавилона, входил в состав Персидского государства и имел единую с ним культуру, единые традиции, вместе с другими народами в древнейшие времена исповедовал зороастризм, а потом, после выхода из египетского плена и принятием от Бога у горы Синай двенадцатью коленами израильского народа Тору, образовав единый еврейский народ, стали иудеями .

Обо всем этом свидетельствует огромный исторический и религиозный материал этого древнейшего народа, а также научные разработки Амалдана Кукуллу в свете его открытия слоговой, графической и звуковой дешифровки современных языков мира, в особенности джугурофарсидских, а если шире — индоевропейской семьи языков.

Вообще-то, все эти коллизии в тревожной, запутанной многовековой судьбе этого древнейшего народа отражены без подтасовки и фальши в мудрейшем фольклоре — в данном случае — сказках и сказаниях этой книги, хотя нельзя отрицать и влияние фольклора соседних народов, что явно имеет место и в фольклоре других народов.

Довожу до сведения: язык, фольклор, нравы и обычаи, а также исторические, археологические данные за последние годы еще и еще раз подтверждают то, что горские евреи Кавказа (джугур доги), несмотря на различие религий, относятся к фарсоязычно-индоевропейской и арабо-семитской группе, а их язык по тем научным подходам и разработкам, которые предлагает Амалдан Кукуллу, несет в себе много ценной информации для воспроизведения древнейших духовных знаний и религиозных течений на протяжении многих тысячелетий.

Далее, как Вы заметили, данное издание выходит под авторством Амалдана Кукуллу. Сам по себе подобный факт не есть нечто новое, впервые имеющее место, — такие случаи во множестве знает и мировая литература: примеры тому — Шарль Перро, Вильгельм Гауф, братья Гримм, Г.-Х.Андерсен, Ж.-Ж.Руссо, Ф.Крейцвальд, Т.-А.Гофман и др.; а в русской литературе — В.Одоевский, А.Афанасьев, Ал.Толстой, Вл. Даль, А.Платонов, Александр Нечаев, Вл. Важдаев и др.; в восточной литературе — это многие писатели средневекового Ирана и Индии, Китая и Вьетнама, а из наших советских нерусских писателей — это узбекский писатель Сагдулла Шукуро, осетинский — Казбек Казбеков, грузинский — Арчил Сулакури, армянский классик Ованес Туманян, калмыцкий поэт Давид Кугультинов и многие дру­гие. Много писателей-сказочников в наши дни мы наблюдаем в Молдавии, Румынии, Польше, Болгарии, Югославии, Финляндии, Швеции, Германии, Швейцарии, Дании, Франции и других странах мира. И для всех писателей сказочников собираемый ими национальный родной фольклор — в данном случае — народная устная повествовательная проза, были и есть та самая плодотворная почва, на которой вырастало, утверждалось и будет вырастать и утверждаться всегда творчество каждого писателя, который доверится этому благородному делу. Такой пример являет читателю поэт и фольклорист Амалдан Кукуллу, используя и осмысливая в своем творчестве все то, что еще с детства преподавалось в устной повествовательной форме искусными мастерами джугурского Слова, в особенности его матерью Александрой Николаевной Кукулиевой (в прошлом ведущая актриса Хасавюртовского джугурского театра, просуществовавшего до 1937 года), которую с годами поэт назовет “кладовой фольклора” и посвятит ей множество стихов и поэм.

В заключении мне хочется заметить, что литературно-языковое изложение текстов данного сборника, как и во многих подобных изданиях, не нарушает народную языковую структуру и специфику, которая при переводе на русский язык сохраняет адекватность оригиналу, народную простоту устной повествовательности.

О месте сказок в быту горских евреев Кавказа, о том, как собирались, записывались и переводились эти сказки, об их жанровых особенностях, об известных сказителях и многом другом рассказывает их собиратель в научной работе, которой предваряется данное издание. Заключает книгу литературно-психологический очерк, где раскрывается образ одного из самых популярных и любимых горскими евреями Кавказа фольклорного персонажа — шаха Аббаса первого, — иранского правителя конца XVI — начала XVII веков, которого автор почему-то причисляет к далеким сородичам современных горских евреев, хотя это весьма спорно. Но, тем не менее, в очерке автор пытается (и это ему удается) раскрыть сквозь века и эпохи ту политическую обстановку, которая имела место, как внутри иранской страны, так и в соседних тогда Ирану странах и даже — в России и на Западе.

Сказки горских евреев Кавказа рассчитаны на широкий круг читателей, так как имеют общечеловеческую ценность. А это немаловажные обстоятельства, и по­тому просил бы читателя быть искренне доброжелательным к данному народу (где бы он не проживал), — носителю богатейшего и древнейшего фольклорного материала, а заодно быть благодарным автору издания за огромную, нелегкую, но интересную работу покупкой данной книги и знакомством со всем тем, что в ней представлено.

Член Союза Писателей СССР,
Заслуженный деятель науки,
Член-корреспондент АН Таджикистана
И.С.Брагинский
17/2-89г.
г. Москва

1 Тогда еще СССР — А.К.

2 Фонд культуры СССР впоследствии отказался спонсировать, мотивируя тем, что они сами существуют на благотворительности. Вот, если бы автор книги предоставил все права в личное пользование Фонда, тогда бы они финансировали. На что я, как автор, не согласился. — А.К.

Поэзия Берега

Чехов писал в одном из своих писем: «…Если бы я жил на Кавказе, то писал бы там сказки. Удивительная страна». Если прозаики проникнуты таким чувством, то не удивительно, что поэты, побывавшие там — Лермонтов, Пушкин и многие другие - создали об этой и в этой стране удивительные по художественной силе произведения. С. Есенин под впечатлением от Кавказа написал цикл стихов «Персидские мотивы», чрез «синь тюрькскую» которых проглядывают черты горной, почти что сказочной страны. С тех пор прошло много времени; на смену одному поколению пришли другие, сменились обычаи, сменились и песни, но Кавказ по-прежнему пленит своей фантастической дымкой взоры поэтов. Кавказ сам рождает их.

Передо мной рукопись стихов Амалдана Кукуллу «Мое продолжение». Само название и скромное, и обещающее. Кто из поэтов не думал, не мечтал о продлении своего «я», кто не трепетал перед будущим? Но сколько их, живых, умирало на пыльных полках книжных магазинов и библиотек. Я и ранее был знаком со стихами этого поэта, но тогда они мне показались блеклыми, и притом с большой претензией, может, по вине переводчиков, которые частенько работают не по вдохновению, а выполняют эту работу в качестве общественной нагрузки; а теперь — я вижу творческий рост поэта… Он видит свое продолжение в своем труде и вдруг, подняв усталые глаза от начерканного листка бумаги, слышит, как за окнами идет весна, и заключает: «Это мое продолжение». Продолжение в весне, которая несет радость первой зелени, птичьи трели и пробуждение жизни на земле. Глубоко и символично.

В книге много значительного и заслуживающего более тщательного внимания, но это не критическое исследование творчества какого-то одного автора, а всего лишь рецензия, и в ней всего не скажешь.

Одно можно сказать: Амалдан Кукуллу - поэт, лирик-философ. Основная черта его стихов — это рассмотрение различных явлений жизни через деталь, вернее, он идет от детали к большим философским обобщениям и от обобщений к деталям, не теряя при этом накала эмоций, а наоборот — наращивает его. Тихая грусть у него переходит в такой же тихий, внутренний восторг, восторг — в размышления. Стихотворение «Человек пришел не умирать…», казалось бы, своим названием обещает безысходный пессимизм и отчаяние, но в нем даже в названии ощущаешь что-то очень большое, а не смиренное: слоны, отработав свой слоновый век, идут, мерно покачиваясь, на кладбище, чтоб там умереть. А. В. Луначарский сказал, что смерть, она тоже входит в жизнь, и нужно умереть достойно. Поэт любит помечтать на уровне века: его герой побывал на других планетах и под силой притяжения наибольших, вернулся назад уже убеленным сединами стариком, чтоб спокойно умереть на своей земле…

И в смертный час, припоминая детство,
И суету непройденных дорог
Пойму я вновь, что вдоволь наглядеться
И надышаться досыта не смог.

В лирической поэме «Возвращение» затронуты тонкие чувства грусти по уходящим летам, пролетающим «мимо и не мимо», в течение которых мы вырастаем, взрослеем и не замечаем этого; но однажды по вехам детства — различаем это. О возвращении в свою колыбель писали многие поэты, и каждый видел изменения в жизни вообще и в самом себе. И вот поэт вернулся в свой «аул поэтом» и идет по нему. Его встречает «озерный томный блеск» и «его одногодки», «осевшие на поприщах семейных» и уже «с новой, с какой-то новой, очень новой сменой». Это о детях, совсем уже о других, не таких, к которым принадлежал он был сам. Чувствуется, хотя об этом не говорится прямо, преобразования, которые произошли за последнее время в нашей жизни и которые уже дошли в такой заброшенный уголок страны — аул. Поэт видит рядом со своими сверстниками своих ровесниц — их жен, «которым он вчера писал записки и был влюблен…» Поэт продолжает идти по аулу, его приглашают в каждый дом «к хинкалу и вину». Вот он заходит в дом старого ашуга, «безвестного ашуга на земле», и «он его встречает, будто друга», угощает, и в конце «о моем народе что-то грустное он под чон-чур сквозь слезы рассказал…». Поэма эта, ее тематика напоминают чем-то стихи Есенина. Этого поэт не скрывает, он очень удачно использует, перефразировав немножко известные строки, как бы перекидывая мостик между литературой двух народов - маленьким татским и большим русским.

…И байроновским лаем собачонка
Меня уж не встречает у ворот.
Встречает мама, тихая, святая.

Поэт гордится гостеприимными, древними обычаями своих земляков и советует перенять его большим народам, так как он «воспринимает не судача - как свет и как прозрачность юных грез, ухватки русские и русские удачи, и отцветы над реками берез…». Много места в поэзии Амалдана Кукуллу занимает пейзажная лирика. Он по-своему воспринимает родные красоты, где «на тропах белеют архаровы кости» и «падают в ущелья орлы», где «ночь стоит комариным столбом из сажи». Значительно другое: всякий, почти всякий его пейзажный стих выходит за свои рамки, поэт путем тех же философских обобщений может делать его непосредственно гражданским («Туча», «Три картины природы», «На морском берегу»). Отдельные строчки, а то и целые стихотворения западают в память, и их повторяешь, забыв об авторе. «…Как когда-то вели корабли капитаны из Гавра на флоберов огонь, на огонь госпожи Бовари». Поэт может легко превращаться из ребенка в старика и наоборот. Очень удачны монологи старика из «Книги» и ребенка из «Дитя вселенной». Ребенок видит восходящий шар солнца над землей и говорит маме, вернее, спрашивает: а можно закатить солнце к себе во двор, как голову снежной бабы, — но здесь лее, обеспокоившись, заключает: если забрать солнце к себе в дом, то во всем мире станет темно… Наивно и очень естественное ребячье беспокойство. Деталь, ее фактура, зависимость и сопряжение ее с миром — конек поэта. В стихотворении «Промчался ливень» поэт рисует картину после дождя напором точных деталей, отдаленными намеками на эмоции. В нем чувствуется художник-экспрессионист.

Промчался ливень,
и белки простудой луж сверкают.
И облака так высоки –
плывут, плывут платками.
И скоро синью прорастут
белки за плавом этим.

Амалдан Кукуллу может об исторических событиях говорить образным, смелым поэтическим языком, таких стихов в сборнике много, и все они трактуются затем, чтоб ярче увидеть сегодняшний день. Он не просто отдает дань истории, она у него живой первоисточник («Книга», «С тобой говорю, мой народ», «Звезды»). Поэт обладает незаурядной эрудицией, чего нет у многих поэтов, не только представителей национальных литератур, - но и у русских, — и может великолепно использовать это в своем творчестве…

Характерная черта поэта — это смена ритмов повествования. Автор находит к каждому «отступлению» свою музыку, которая бы в точности отвечала данному отрезку времени. «Утреннее отступление» написано свежим, уверенным, спокойным, прозрачным, как акварель, языком: день — нервным, сбивчивым, со сменой интонаций; вечер - тяжелым, отрывистым, угасающим, как закат, усталым; он снисходит почти что к прозе. Поэма, если хотите знать, научна, ее можно легко переложить на музыку, и каждый при наполнении этой музыкой отличит, где день, где ночь. Пушкин писал: «Науки, чуждые музыки, были постылы мне». Вообще, поэзия Амалдана Кукуллу музыкальна и разноинтонационна и в этом есть немалая заслуга и опытного переводчика. «Эпилог» и «Вступление» написаны ритмической прозой, в них поэт изложил все свое кредо насчет путей человеческих размышлений, утверждая на земле добро и отвергая зло; он призывает человечество всмотреться внимательней друг в друга — в мире все зависимо, и ничто не живет автономно. В них он себя проявляет философом и человеком, обязанным нести добромыслие, добрословие и добродеяние — все то, что проповедовал пророк Зароастра, к далеким предкам которого в полном смысле относится сам автор и его народ.

Конечно, предлагаемый сборник в рукописи не лишен недостатков: в нем слишком много места занимают стихи о море. Частенько поэт не удерживается от соблазна покичиться своим «я», но это, очевидно, по молодости или от желания самоутвердиться. А вообще, мы имеем дело с серьезным и вдумчивым поэтом лирико-философского плана, который, отправляясь в море «берет с собой поэзию берега», как талисман спасения и счастья.

Его поэзия идет дальше сугубо национальных рамок и, как я уже говорил, за счет философ­ских обобщений, и тем не менее это ей не мешает быть вместе с тем глубоко национальной. В ней борется, живет и чувствуется наш беспокойный современник, который сам творит и не перестает удивляться земной красоте.

Амалдан Кукуллу — один из представителей, если так можно выразиться, горской поэзии, но тематика его поэзии вышла далеко за пределы чисто национальных рамок. Пристальному взору поэта не мешают вершины гор; его поэзия — поэзия больших философских обобщений, основанная на знании истории, и потому всеобъемлюща, космическая.

Сложный мир его образов — это прежде всего не искусственное наверчивание на простые вещи тумана усложнения. Его сложность поэзии диктуется сложностью и многообразием самого мира. Обнажение сущности первозданности вещей — вот основной ключ к пониманию его творчества.

Я думаю, в сердцах русских читателей этот предлагаемый сборник стихов поэта и сказочника Амалдана Кукуллу найдет свой отклик.

…И в несносно щемящей тоске,
За суровою скупостью знака
Вдруг воспрянет, как свет в маяке,
Твое Слово над царствием мрака.

И пожар, затаенный в душе,
Прорастая, как звездное семя,
На каком-то ином рубеже
Возродит наше гордое время.

Слышишь, друг мой, — ведь это Оно
Прорвалось в мирозданья иные,
Чтобы Правда с душой заодно
Возрождала поэтов России!

…Сумасшедший по воле других,
Исцеляй глухоту или слепость.
Ведь не дом твоя крепость, — а стих,
Остальное — пустая нелепость.

Авторизованный перевод с татско-еврейского Михаила Попова

Илья Сельвинский, поэт,
Москва, 1965 год

На главную О Проекте Амалдан Кукуллу Биография Амалдана Кукуллу Амалдан Кукуллу в художественных образах Амалдан Кукуллу в воспоминаниях Книги Амалдана Кукуллу